Г. Гессе. Сиддхартха. Отрывки
Сиддхартха сказал:
- Вчера, о, Возвышенный, я имел счастье слушать твое дивное учение. Вместе с моим другом я прибыл издалека, чтобы услышать его. И вот мой друг остается с твоими учениками, он принял твое учение. Я же снова отправляюсь в странствие.
- Как тебе угодно, - учтиво заметил Возвышенный.
- Слишком смела моя речь, - продолжал Сиддхартха, - но мне не хотелось бы уходить от Возвышенного, не высказав перед ним с полной искренностью своих мыслей. Соблаговолит ли Достопочтенный уделить мне еще минуту внимания?
Будда молча кивнул головой в знак согласия.
- Одно, о, Возвышенный, - продолжал Сиддхартха, - в особенности восхищает меня в твоем учении. Это его совершенная ясность и убедительность. Цельной, нигде и никогда не прерываемой цепью рисуешь ты мир, вечной цепью, сплетенной из причин и следствий. Никогда и никем эта мысль была так ясно осознана, так бесспорно доказана. Поистине, сильнее должно забиться в груди сердце каждого брахмана, когда он, при свете твоего учения, увидит, что все в мире неразрывно связано между собой, что в нем нет пробелов, все ясно, как хрусталь, и ничто не зависит от случая, но зависит от произвола богов. Хорош ли этот мир или нет, есть ли жизнь в нем страдание или благо - это остается вопросом. Быть может, оно и несущественно. Но единство мира, взаимная связь всех явлений, одинаковая подчиненность всего, как великого, так и малого, одному и тому же закону причинности, возникновения и смерти - все это ярко выступает в твоем возвышенном учении, о, Совершенный. Но это единство и естественная преемственность всех вещей, судя по твоему же учению, все же прерывается в одном месте. Через один маленький пробел
пробел в этот мир единства вторгается нечто чуждое и новое, чего раньше не было и чего нельзя ни показать наглядно, ни доказать словами - это именно твое учение о преодолении мира, об искуплении. Однако, благодаря этому маленькому пробелу, этому маленькому прорыву, этот вечный, проникнутый единством мировой закон разбивается и теряет силу. Прости, что я высказываю это возражение.
Тихо и бесстрастно выслушал его Гаутама. Своим кротким, благожелательным и ясным голосом ответил ему Совершенный:
- Ты слушал учение, о сын брахмана, и благо тебе, что ты так глубоко вникал в него. Ты нашел в нем пробел, ошибку. Продолжай и дальше вдумываться в него. Но избегай, любознательный, дебрей мнений и споров из-за слов. Не в мнениях дело, каковы бы они ни были - прекрасны или безобразны, умны или нелепы, каждый волен соглашаться с ними или отвергать их. Но учение, которое ты слышал от меня, не мнение, и не в том его цель, чтобы объяснить мир для людей любознательных. Его цель иная - искупление, избавление от страданий. Вот чему учит Гаутама - и ничему иному.
- Да не прогневается на меня Возвышенный - сказал юноша. - Не затем, чтобы спорить, препираться из-за слов, я позволил себе так говорить с тобой. Воистину, ты прав, не во мнениях дело. Но позволь мне заметить еще одно: ни на одно мгновение я не усомнился в тебе. Ни на одно мгновение не возникало во мне сомнение в том, что ты Будда, что ты достиг той высшей цели, к какой стремятся столько тысяч брахманов и сыновей брахманов. Ты нашел спасение от смерти. Ты достиг этого собственными исканиями, собственным, тобой самим пройденным путем - размышлением, самоуглублением, познаванием, просветлением. Но не принятием какого-нибудь чужого учения. И моя мысль, о, Возвышенный, такова - никому не достичь спасения благодаря какому бы то ни было учению. Никому, о Достопочтенный, не сумеешь ты передать и высказать словами и поучениями, что испытал ты в час просветления. Многое содержит в себе учение просвещенного Будды, многих оно научит жить по правде, избегать зла. Но одного нет в этом столь ясном, столь высоком учении - в нем не раскрыта тайна того, что Возвышенный пережил сам, он один среди сотен тысяч. Вот что думалось и выяснилось мне, когда я слушал тебя. И вот причина почему я снова пускаюсь в странствие. Не затем, чтобы искать другого, лучшего учения - такого, я знаю, нет, - а затем, чтобы порвать со всеми вообще учениями и учителями, и одному либо достигнуть своей цели, либо погибнуть. Но часто буду я вспоминать, о Возвышенный, тот день и час, когда мои очи зрели святого.
Глаза Будды смотрели в землю; тихим, совершеннейшим бесстрастием сияло его непроницаемое лицо.
- Пусть твои мысли - медленно проговорил он - не окажутся заблуждениями. Желаю тебе достигнуть своей цели. Но скажи мне: видал ли ты толпу моих саман, моих многочисленных братьев, прибегнувших к учению? И думаешь ли ты, чужой самана, что для них всех было бы лучше отказаться от этого учения и вернуться к мирской жизни с ее страстями?
- Далека от меня подобная мысль! - воскликнул Сиддхартха: пусть они все остаются верными учению, пусть достигают своей цели! Не подобает мне судить других.
Только для себя, для себя одного я должен составить свое суждение, должен избрать одно, отказаться от другого. Мы, саманы, ищем избавления от Я. Если бы я стал одним из твоих учеников, о Возвышенный, то, боюсь, мое Я только с виду успокоилось бы, нашло бы только призрачное искупление, в действительности же продолжало бы жить и даже выросло еще более, ибо тогда самое учение и моя приверженность к нему, моя любовь к тебе и общность монахов стали бы моим Я.
С полуулыбкой, с непоколебимой ясностью и приветливостью во взоре, Гаутама взглянул юноше в глаза и попрощался с ним едва заметным движением.
- Ты умен, мой друг, - сказал Возвышенный - и умно умеешь говорить! Остерегайся однако чрезмерного умствования.
И дальше проследовал Будда, но взгляд его и полуулыбка навсегда запечатлелись в памяти Сиддхартхи.
- Никогда, ни у одного человека я не видел такого взгляда, такой улыбки, - думал Сиддхартха, - никогда не видал я, чтобы кто-нибудь так сидел и ступал, как он.
Желал бы и я быть в состоянии так глядеть и улыбаться, сидеть и ходить - так непринужденно и величаво, так сдержанно и открыто, так по-детски просто и таинственно. Поистине, так может смотреть, ступать только человек, проникший в сокровенную глубину своего Я. Ну, что ж - постараюсь и я достигнуть того же!
